Неточные совпадения
На другой день Андрея нашли преспокойно спящего в своей постели, а под
кроватью лежало чье-то ружье и фунт пороху и дроби.
Накануне погребения, после обеда, мне захотелось спать, и я пошел в комнату Натальи Савишны, рассчитывая поместиться
на ее постели,
на мягком пуховике, под теплым стеганым одеялом. Когда я вошел, Наталья Савишна
лежала на своей постели и, должно быть, спала; услыхав шум моих шагов, она приподнялась, откинула шерстяной платок, которым от мух была покрыта ее голова, и, поправляя чепец, уселась
на край
кровати.
В маленьком грязном нумере, заплеванном по раскрашенным пано стен, за тонкою перегородкой которого слышался говор, в пропитанном удушливым запахом нечистот воздухе,
на отодвинутой от стены
кровати лежало покрытое одеялом тело. Одна рука этого тела была сверх одеяла, и огромная, как грабли, кисть этой руки непонятно была прикреплена к тонкой и ровной от начала до средины длинной цевке. Голова
лежала боком
на подушке. Левину видны были потные редкие волосы
на висках и обтянутый, точно прозрачный лоб.
В задней комнате дома, сырой и темной,
на убогой
кровати, покрытой конскою попоной, с лохматой буркой вместо подушки,
лежал Чертопханов, уже не бледный, а изжелта-зеленый, как бывают мертвецы, со ввалившимися глазами под глянцевитыми веками, с заостренным, но все еще красноватым носом над взъерошенными усами.
Рука с нагайкой попыталась приподняться… Напрасно! Губы опять склеились, глаза закрылись — и по-прежнему
лежал Чертопханов
на своей жесткой
кровати, вытянувшись как пласт и сдвинув подошвы.
А у людоеда было 7 девочек, такие же маленькие, как мальчиковы братья. Девочки все
лежали и спали
на одной
кровати, и у каждой девочки
на голове была золотая шапочка. Мальчик с пальчик приметил это, и, когда людоед с женой ушли, он потихоньку спял шапочки с людоедовых дочерей и надел их
на себя и
на братьев, а свою и братнины шапочки надел
на девочек.
Он вошел не сразу. Варвара успела лечь в постель,
лежала она вверх лицом, щеки ее опали, нос заострился; за несколько минут до этой она была согнутая, жалкая и маленькая, а теперь неестественно вытянулась, плоская, и лицо у нее пугающе строго. Самгин сел
на стул у
кровати и, гладя ее руку от плеча к локтю, зашептал слова, которые казались ему чужими...
По ночам, волнуемый привычкой к женщине, сердито и обиженно думал о Лидии, а как-то вечером поднялся наверх в ее комнату и был неприятно удивлен:
на пружинной сетке
кровати лежал свернутый матрац, подушки и белье убраны, зеркало закрыто газетной бумагой, кресло у окна — в сером чехле, все мелкие вещи спрятаны, цветов
на подоконниках нет.
—
Лежит, моя голубушка, у меня
на кровати, там за перегородкою, — отвечала попадья.
В шалаше, из которого вышла старуха, за перегородкою раненый Дубровский
лежал на походной
кровати. Перед ним
на столике
лежали его пистолеты, а сабля висела в головах. Землянка устлана и обвешана была богатыми коврами, в углу находился женский серебряный туалет и трюмо. Дубровский держал в руке открытую книгу, но глаза его были закрыты. И старушка, поглядывающая
на него из-за перегородки, не могла знать, заснул ли он, или только задумался.
Алеша довел своего старца в спаленку и усадил
на кровать. Это была очень маленькая комнатка с необходимою мебелью;
кровать была узенькая, железная, а
на ней вместо тюфяка один только войлок. В уголку, у икон, стоял налой, а
на нем
лежали крест и Евангелие. Старец опустился
на кровать в бессилии; глаза его блестели, и дышал он трудно. Усевшись, он пристально и как бы обдумывая нечто посмотрел
на Алешу.
В комнате, в которой
лежал Федор Павлович, никакого особенного беспорядка не заметили, но за ширмами, у
кровати его, подняли
на полу большой, из толстой бумаги, канцелярских размеров конверт с надписью: «Гостинчик в три тысячи рублей ангелу моему Грушеньке, если захочет прийти», а внизу было приписано, вероятно уже потом, самим Федором Павловичем: «и цыпленочку».
В темном, холодном карцере не было ни
кровати, ни стола, ни стула, так что посаженный сидел или
лежал на грязном полу, где через него и
на него бегали крысы, которых в карцере было очень много и которые были так смелы, что в темноте нельзя было уберечь хлеба.
Они прошли через сени, через жилую избу хозяев и вошли в заднюю комнатку, в которой стояла
кровать Марка.
На ней
лежал тоненький старый тюфяк, тощее ваточное одеяло, маленькая подушка.
На полке и
на столе
лежало десятка два книг,
на стене висели два ружья, а
на единственном стуле в беспорядке валялось несколько белья и платья.
Пахло здесь деревянным маслом и скипидаром. В углу,
на пуховиках огромной
кровати красного дерева,
лежал старший Ляпин и тяжело дышал.
Дверь выломали. Комната пуста. «Загляните — ка под
кровать» — и под
кроватью нет проезжего. Полицейский чиновник подошел к столу, —
на столе
лежал лист бумаги, а
на нем крупными буквами было написано...
После ее приезда в Москву вот что произошло со мной: я
лежал в своей комнате,
на кровати, в состоянии полусна; я ясно видел комнату, в углу против меня была икона и горела лампадка, я очень сосредоточенно смотрел в этот угол и вдруг под образом увидел вырисовавшееся лицо Минцловой, выражение лица ее было ужасное, как бы одержимое темной силой; я очень сосредоточенно смотрел
на нее и духовным усилием заставил это видение исчезнуть, страшное лицо растаяло.
Я
лежу на широкой
кровати, вчетверо окутан тяжелым одеялом, и слушаю, как бабушка молится богу, стоя
на коленях, прижав одну руку ко груди, другою неторопливо и нечасто крестясь.
Стены номера и весь пол были покрыты ташкентскими коврами; слабая струя света едва пробивалась сквозь драпировки окон, выхватывая из наполнявшего комнату полумрака что-то белое, что
лежало на складной американской
кровати, как узел вычищенного белья.
Больная
лежала на большой
кровати черного дерева с серебряными украшениями, под полосатым пологом из восточной шелковой материи.
Она опять
лежала у себя в спальне
на кровати и смеялась неизвестно чему.
Больная
лежала в спальне
на своей
кровати, со стиснутыми зубами и закатившимися глазами. Около нее стояла девочка-подросток и с умоляющим отчаянием посмотрела
на доктора.
Михей Зотыч
лежал у себя в горнице
на старой деревянной
кровати, покрытой войлоком. Он сильно похудел, изменился, а главное — точно весь выцвел. В лице не было ни кровинки. Даже нос заострился, и глаза казались больше.
Вот утро приходит,
Он о краже хлопочет,
Она же
на кроватиЛежит и хохочет…
Ха-ха-ха!
Ближайшая подруга Маньки Маленькой, Женя,
лежит за их спинами
на кровати навзничь, читает растрепанную книжку «Ожерелье королевы», сочинение и.
— Губить тебя?.. Не бойся… А знаешь ли, криводушный ты человек, почему тебе зла от меня не будет? — сказал Патап Максимыч, сев
на кровать. — Знаешь ли ты это?.. Она, моя голубушка,
на исходе души за тебя просила… Да… Не снесла ее душенька позору… Увидала, что от людей его не сокроешь — в могилу пошла… А кто виноват?.. Кто ее погубил?.. А она-то, голубушка,
лежа на смертном одре, Христом Богом молила — волосом не трогать тебя.
Он ввел меня в спальню.
На широкой двуспальной
кровати, согнувшись, головою к стене, неподвижно
лежала молодая женщина. Я взялся за пульс, — рука была холодна и тяжела, пульса не было; я положил молодую женщину
на спину, посмотрел глаз, выслушал сердце… Она была мертва. Я медленно выпрямился.
Я разделся и вошел в комнату. Отец сидел
на кровати;
на коленях его
лежал бледный мальчик.
Хата была пуста. В ней господствовал тот печальный, грязный беспорядок, который всегда остается после поспешного выезда. Кучи сора и тряпок
лежали на полу, да в углу стоял деревянный остов
кровати…
Один раз как-то без него я заглянул даже в дедушкину комнату: она была пуста, все вещи куда-то вынесли, стояла только в углу его скамеечка и
кровать с веревочным переплетом, посредине которого
лежал тонкий лубок, покрытый войлоком, а
на войлоке спали поочередно который-нибудь из чтецов псалтыря.
Дивуется честной купец такому чуду чудному и такому диву дивному, и ходит он по палатам изукрашенным да любуется, а сам думает: «Хорошо бы теперь соснуть да всхрапнуть», — и видит, стоит перед ним
кровать резная, из чистого золота,
на ножках хрустальныих, с пологом серебряным, с бахромою и кистями жемчужными; пуховик
на ней как гора
лежит, пуху мягкого, лебяжьего.
Сидя в этой уютной комнатке, обитой голубыми обоями, с диваном,
кроватью, столом,
на котором
лежат бумаги, стенными часами и образом, перед которым горит лампадка, глядя
на эти признаки жилья и
на толстые аршинные балки, составлявшие потолок, и слушая выстрелы, казавшиеся слабыми в блиндаже, Калугин решительно понять не мог, как он два раза позволил себя одолеть такой непростительной слабости; он сердился
на себя, и ему хотелось опасности, чтобы снова испытать себя.
На железной
кровати, стоявшей под главным ковром, с изображенной
на нем амазонкой,
лежало плюшевое ярко-красное одеяло, грязная прорванная кожаная подушка и енотовая шуба;
на столе стояло зеркало в серебряной раме, серебряная ужасно грязная щетка, изломанный, набитый масляными волосами роговой гребень, серебряный подсвечник, бутылка ликера с золотым красным огромным ярлыком, золотые часы с изображением Петра I, два золотые перстня, коробочка с какими-то капсюлями, корка хлеба и разбросанные старые карты, и пустые и полные бутылки портера под
кроватью.
Учить лекции и делать чертежи приходилось в спальне, сидя боком
на кровати и опираясь локтями
на ясеневый шкафчик, где
лежали обувь и туалетные принадлежности.
На столе было пусто. Все, что напоминало о прежних его занятиях, о службе, о журнальной работе,
лежало под столом, или
на шкафе, или под
кроватью. «Один вид этой грязи, — говорил он, — пугает творческую думу, и она улетает, как соловей из рощи, при внезапном скрипе немазаных колес, раздавшемся с дороги».
Это голос первого его палача — Александры Яковлевны Пальм-Швейцарекой. Он почти и теперь, как и тогда, теряет сознание. Он припоминает, как он очнулся от обморока в кабинете князя Александра Павловича,
на той самой оттоманке, где
лежал мертвый, отравленный по его наущению князь. Он и теперь, как и тогда, быстро вскочил с
кровати и несколько раз прошелся по камере. Глубоко вздохнув, он сел снова.
Удивительным манером полшкипер как-то очень скоро Левшу нашел, только его еще
на кровать не уложили, а он в коридоре
на полу
лежал и жаловался англичанину.
Придя к себе, Ромашов, как был, в пальто, не сняв даже шашки, лег
на кровать и долго
лежал, не двигаясь, тупо и пристально глядя в потолок. У него болела голова и ломило спину, а в душе была такая пустота, точно там никогда не рождалось ни мыслей, ни вспоминаний, ни чувств; не ощущалось даже ни раздражения, ни скуки, а просто
лежало что-то большое, темное и равнодушное.
Вдоль стены у окна стояла узенькая, низкая, вся вогнувшаяся дугой
кровать, такая тощая, точно
на ее железках
лежало одно только розовое пикейное одеяло; у другой стены — простой некрашеный стол и две грубых табуретки.
В нумерах пахло прокислым и затхлым; загаженные мухами окна растворялись с трудом;
на кровати, вместо тюфяка,
лежал замасленный и притоптанный блин.
Минкина несколько секунд осталась стоять
на коленях среди комнаты; затем встала и тихо, с опущенною головою, вышла из комнаты.
На пороге она полуобернулась и бросила
на графиню злобный торжествующий взгляд. Последняя его не заметила: она
лежала ничком
на кровати, уткнувшись лицом в подушки, и беззвучно рыдала, о чем издали красноречиво свидетельствовало конвульсивно приподымавшееся ее худенькое тельце.
Это была довольно большая длинная комната с одним окном, завешанным тяжелой шерстяной пунцовой драпировкой, пол был устлан мягким ковром, и кроме затейливого туалета и другой мебели в глубине комнаты стояла роскошная двухспальная
кровать,
на пуховиках которой
лежала Настасья Федоровна в богатом персидском капоте.
Таисья спала прямо
на голом полу у самой
кровати, свернувшись клубочком, а
на кровати под байковым одеялом
лежал совсем большой мужчина.
— Ох, смерть моя!.. — стонал Самойло Евтихыч,
лежа на своей
кровати; сапог разрезали, чтобы снять с ноги.
Рядом с операционным столом
на кровати, укрытая одеялом до подбородка,
лежала молодая женщина.
Часу в восьмом вечера (это именно в то самое время, когда нашисобрались у Эркеля, ждали Петра Степановича, негодовали и волновались) Шатов, с головною болью и в легком ознобе,
лежал, протянувшись,
на своей
кровати, в темноте, без свечи; мучился недоумением, злился, решался, никак не мог решиться окончательно и с проклятием предчувствовал, что всё это, однако, ни к чему не поведет.
Ох, какая все была гадость! И теперь еще вспоминаю с омерзением. Этот самый Сашка, которого, как неожиданно оказалось, я так горячо и давно люблю, допился до полного бесчувствия. Он
лежал на моей
кровати, бледный, покрытый липким потом, скрипел зубами и стонал. Мы с Приходько сбегали в аптеку, принесли нашатырного спирту. Дали Сашке нюхать. Он дернул головою и протяжно застонал...
Заключенный встал с железной
кровати,
на которой
лежал.
Они
лежали на столе у его
кровати.
Она
лежала раздетая
на двухспальной
кровати, занимавшей добрую половину небольшой комнаты, служившей спальней супругам Галочкиным.